Неточные совпадения
— Ваше сиятельство, — сказал Муразов, — кто бы ни был человек, которого вы называете мерзавцем, но ведь он человек. Как же не
защищать человека, когда знаешь, что он половину зол делает от грубости и неведенья? Ведь мы делаем несправедливости на всяком шагу и всякую минуту бываем причиной несчастья
другого, даже и не с дурным намереньем. Ведь ваше сиятельство сделали также большую несправедливость.
— Да я вас уверяю, что он первейший трус, то есть Печорин, а не Грушницкий, — о, Грушницкий молодец, и притом он мой истинный
друг! — сказал опять драгунский капитан. — Господа! никто здесь его не
защищает? Никто? тем лучше! Хотите испытать его храбрость? Это нас позабавит…
— Это все вздор и клевета! — вспыхнул Лебезятников, который постоянно трусил напоминания об этой истории, — и совсем это не так было! Это было
другое… Вы не так слышали; сплетня! Я просто тогда защищался. Она сама первая бросилась на меня с когтями… Она мне весь бакенбард выщипала… Всякому человеку позволительно, надеюсь,
защищать свою личность. К тому же я никому не позволю с собой насилия… По принципу. Потому это уж почти деспотизм. Что ж мне было: так и стоять перед ней? Я ее только отпихнул.
Но нередкий в справедливом негодовании своем скажет нам: тот, кто рачит о устройстве твоих чертогов, тот, кто их нагревает, тот, кто огненную пряность полуденных растений сочетает с хладною вязкостию северных туков для услаждения расслабленного твоего желудка и оцепенелого твоего вкуса; тот, кто воспеняет в сосуде твоем сладкий сок африканского винограда; тот, кто умащает окружие твоей колесницы, кормит и напояет коней твоих; тот, кто во имя твое кровавую битву ведет со зверями дубравными и птицами небесными, — все сии тунеядцы, все сии лелеятели, как и многие
другие, твоея надменности высятся надо мною: над источившим потоки кровей на ратном поле, над потерявшим нужнейшие члены тела моего,
защищая грады твои и чертоги, в них же сокрытая твоя робость завесою величавости мужеством казалася; над провождающим дни веселий, юности и утех во сбережении малейшия полушки, да облегчится, елико то возможно, общее бремя налогов; над не рачившим о имении своем, трудяся деннонощно в снискании средств к достижению блаженств общественных; над попирающим родством, приязнь, союз сердца и крови, вещая правду на суде во имя твое, да возлюблен будеши.
Хлестаков (
защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с
другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
Вронский
защищал Михайлова, но в глубине души он верил этому, потому что, по его понятию, человек
другого, низшего мира должен был завидовать.
Стремов, увлекши за собой некоторых
других членов, вдруг перешел на сторону Алексея Александровича и с жаром не только
защищал приведение в действие мер, предлагаемых Карениным, но и предлагал
другие крайние в том же духе.
Кто слепо веровал в высокое призвание
друзей своих, кто превозносил их с гордостью,
защищал их с ожесточением?
— Это — безразлично: он будет нападать,
другие —
защищать — это не допускается! Что-с? Нет, я не глуп. Полемика? Знаю-с. Полемика — та же политика! Нет, уж извините! Если б не было политики — о чем же спорить? Прошу…
— Да, так. Вы — патриот, вы резко осуждаете пораженцев. Я вас очень понимаю: вы работаете в банке, вы — будущий директор и даже возможный министр финансов будущей российской республики. У вас — имеется что
защищать. Я, как вам известно, сын трактирщика. Разумеется, так же как вы и всякий
другой гражданин славного отечества нашего, я не лишен права открыть еще один трактир или дом терпимости. Но — я ничего не хочу открывать. Я — человек, который выпал из общества, — понимаете? Выпал из общества.
— Уверенный в вашем согласии, я уж знал бы, что вы за потерянные эти три тысячи, возвратясь, вопля не подымете, если бы почему-нибудь меня вместо Дмитрия Федоровича начальство заподозрило али с Дмитрием Федоровичем в товарищах; напротив, от
других защитили бы… А наследство получив, так и потом когда могли меня наградить, во всю следующую жизнь, потому что все же вы через меня наследство это получить изволили, а то, женимшись на Аграфене Александровне, вышел бы вам один только шиш.
Понимаешь ли ты это, когда маленькое существо, еще не умеющее даже осмыслить, что с ней делается, бьет себя в подлом месте, в темноте и в холоде, крошечным своим кулачком в надорванную грудку и плачет своими кровавыми, незлобивыми, кроткими слезками к «Боженьке», чтобы тот
защитил его, — понимаешь ли ты эту ахинею,
друг мой и брат мой, послушник ты мой Божий и смиренный, понимаешь ли ты, для чего эта ахинея так нужна и создана!
Между тем погода начала хмуриться, небо опять заволокло тучами. Резкие порывы ветра подымали снег с земли. Воздух был наполнен снежной пылью, по реке кружились вихри. В одних местах ветром совершенно сдуло снег со льда, в
других, наоборот, намело большие сугробы. За день все сильно прозябли. Наша одежда износилась и уже не
защищала от холода.
Я всегда был слишком активным, слишком часто вмешивался в спор,
защищал одни идеи и нападал на
другие, не мог быть «объективным».
Он устроил себе нечто вроде палатки, а на плечи набросил шинель. Старик таза поместился у подножия кедра, прикрывшись одеялом. Он взялся караулить бивак и поддерживать огонь всю ночь. Нарубив еловых веток, я разостлал на них свой мешок и устроился очень удобно. С одной стороны от ветра меня
защищала валежина, а с
другой — горел огонь.
— Уж больно про него много нехорошего говорят: и пьяница-то, и картежник, и обирало, — говорила Марья Степановна,
защищая свой семейный очаг от вторжения иноплеменных. — Конечно, Витю он
защищает, так уж я его всячески ублаготворю… Только это все
другое, а не обед.
Устенька в отчаянии уходила в комнату мисс Дудль, чтоб отвести душу. Она только теперь в полную меру оценила эту простую, но твердую женщину, которая в каждый данный момент знала, как она должна поступить. Мисс Дудль совсем сжилась с семьей Стабровских и рассчитывала, что, в случае смерти старика, перейдет к Диде, у которой могли быть свои дети. Но получилось
другое: деревянную англичанку без всякой причины возненавидел пан Казимир, а Дидя, по своей привычке, и не думала ее
защищать.
Но с Патапом Максимычем спорить не то что с
другим — много надо иметь и ума и уменья, чтоб свое
защитить и ему поноровить.
Православие может держаться только свободой, только на почве свободы можно
защищать относительные преимущества православия перед католичеством и
другими вероисповеданиями.
И тогда, ежели уже действительно сложные политические вопросы, между разумными представителями разумных созданий, должны решаться дракой, пускай бы подрались эти два солдата — один бы осаждал город,
другой бы
защищал его.
— Ну и что ж такое? — говорил Белоярцев в
другом месте,
защищая какого-то мелкого газетного сотрудника, побиваемого маленьким путейским офицером. — Можно и сто раз смешнее написать, но что же в этом за цель? Он, например, написал: «свинья в ермолке», и смешно очень, а я напишу: «собака во фраке», и будет еще смешнее. Вот вам и весь ваш Гоголь; вот и весь его юмор!
Эта таинственность только раздражала любопытство, а может быть, и
другое чувство Лизы. На лице ее, до тех пор ясном, как летнее небо, появилось облачко беспокойства, задумчивости. Она часто устремляла на Александра грустный взгляд, со вздохом отводила глаза и потупляла в землю, а сама, кажется, думала: «Вы несчастливы! может быть, обмануты… О, как бы я умела сделать вас счастливым! как бы берегла вас, как бы любила… я бы
защитила вас от самой судьбы, я бы…» и прочее.
Предано было суду целое конкурсное управление, Левицкий
защищал председателя, а Гиршфельд и
другой помощник Александра Васильевича — двух кураторов.
К тому же вы дурно начали их
защищать; да, если его любовь дала ему такие права, отчего же любовь
другого, искренняя, глубокая, не имеет никаких прав?
Самолюбие — главная рана, нанесенная человеку первородным грехом, — мешает надлежащему восприятию реальностей, ибо самолюбие при всякой встрече с реальностью или хочет
защитить себя от боли при помощи фантазма, или получить удовлетворение, всегда непрочное, от
другого фантазма.
Он как бы чувствует, что его уже не
защищает больше ни «глазок-смотрок», ни"колупание пальцем", ни та бесконечная сутолока, которой он с утра до вечера, в качестве истого хозяина-приобретателя, предавался и которая оправдывала его в его собственном мнении, а пожалуй, и в мнении
других.
Он чтит все союзы, но чтит не постольку, поскольку они
защищают его самого, а поскольку они ограждают
других.
«Я покажу ему, что я не состою только на посылках у его жены, что я ее
друг, и
друг верный, готовый своею грудью
защитить ее даже против него — „изверга Аракчея“», — мысленно продолжал злобствовать фон Зееман.
— Вот, милостивый государь, каким я, по неимуществу моему, грубостям подвержена, — сказала Музовкина, нисколько не конфузясь, — конечно, по-християнски я должна оставить это втуне, но не скрою от вас, что если бы не была я разлучена с
другом моим Федором Гаврилычем, то он, без сомнения,
защитил бы меня от напрасных обид…
— Выиграла я или не выиграла, это дело стороннее-с, а должна же я была за оскорбление моей чести вступиться, потому что
друга моего Федора Гаврилыча со мной нет, и следственно,
защитить меня, сироту, некому…
— Вы посмотрите, какой ужас! Кучка глупых людей,
защищая свою пагубную власть над народом, бьет, душит, давит всех. Растет одичание, жестокость становится законом жизни — подумайте! Одни бьют и звереют от безнаказанности, заболевают сладострастной жаждой истязаний — отвратительной болезнью рабов, которым дана свобода проявлять всю силу рабьих чувств и скотских привычек.
Другие отравляются местью, третьи, забитые до отупения, становятся немы и слепы. Народ развращают, весь народ!
Он
защищал взгляды, которые разделялись и всеми
другими, поэтому и всем
другим казалось, что я разбит по существу и только из самолюбия продолжаю настаивать на своем.
— Однако догадлив-таки Петр Иванович! — говорил один про кого-нибудь из участвовавших в этой драме: — сдал деревню Чумазому — и прав… ха-ха-ха! — Ну, да и Чумазому это дело не обойдется даром! — подхватывал
другой, — тут все канцелярские крысы добудут ребятишкам на молочишко… ха-ха-ха! — Выискивались и такие, которые даже в самой попытке
защищать закабаленных увидели вредный пример посягательства на освященные веками права на чужую собственность, чуть не потрясение основ.
Внезапно
другая сабля свистнула над головою князя. Матвей Хомяк прилетел господину на помощь. Завязался бой меж Хомяком и Серебряным. Опричники напали с голыми саблями на князя, но деревья и лом
защитили Никиту Романовича, не дали всем вдруг окружить его.
Этот вопрос возбудил общее противоречие охотников, и некоторые энергически
защищали охоту за тетеревятами, но я, уважая вкусы
других, не могу изменить своего.
— Разумеется. Ведь она
защитит меня от неприятных столкновений с полицией. Ведь
друга высокочтимого графа Сигизмунда Владиславовича Стоцкого — и, как я надеюсь, впоследствии и графа Вельского, и всех этих господчиков твоих приятелей в высшем петербургском обществе — никто не осмелится даже заподозрить в чем бы то ни было.
Если я вижу, например, что один человек намерен убить
другого, то лучшее, что я могу сделать, это поставить самого себя на место убиваемого и
защитить, накрыть собою человека и, если можно, спасти, утащить, спрятать его, — всё равно как я стал бы спасать человека из пламени пожара или утопающего: либо самому погибнуть, либо спасти.
Гордость
защищает не только сама себя, но и все
другие грехи человека. Возвеличивая себя, человек уже не видит свои грехи, и грехи его срастаются с ним.
Их ханы: Нурали в Меньшой, Аблай в Средней и Эрали в Большой орде, один за
другим нападали на калмыков со всех сторон; и сии беглецы целый год должны были на пути своем беспрерывно сражаться,
защищая свои семейства от плена и стада от расхищения.
Я вот теперь
защищаю его перед тобой; а он, может быть, в эту же минуту с
другою и смеется про себя… а я, я, низкая, бросила все и хожу по улицам, ищу его…
Он легкомысленный, ветреник; я его не
защищаю, но некоторые особенные обстоятельства требуют, чтоб он не только не оставлял теперь дома графини и некоторых
других связей, но, напротив, как можно чаще являлся туда.
Всю дорогу я с этими своими с новыми господами все на козлах на тарантасе, до самой Пензы едучи, сидел и думал: хорошо ли же это я сделал, что я офицера бил? ведь он присягу принимал, и на войне с саблею отечество
защищает, и сам государь ему, по его чину, может быть, «вы» говорит, а я, дурак, его так обидел!.. А потом это передумаю, начну
другое думать: куда теперь меня еще судьба определит; а в Пензе тогда была ярмарка, и улан мне говорит...
Согнувшись над ручьем, запертым в деревянную колоду, под стареньким, щелявым навесом, который не
защищал от снега и ветра, бабы полоскали белье; лица их налиты кровью, нащипаны морозом; мороз жжет мокрые пальцы, они не гнутся, из глаз текут слезы, а женщины неуемно гуторят, передавая
друг другу разные истории, относясь ко всем и ко всему с какой-то особенной храбростью.
Если вы думаете, что со смертью моего мужа наглость ваша может действовать свободнее, то вы ошибаетесь: я сама сумею себя
защитить, и есть
другие люди, настолько мне преданные, что сумеют обуздать ваши происки.
Да; Санину было немножко совестно и стыдно… хотя, с
другой стороны, что же ему было сделать? Не оставлять же без наказания дерзости молодого офицера, не уподобиться же г-ну Клюберу? Он заступился за Джемму, он
защитил ее… Оно так; а все-таки у него скребло на душе, и было ему совестно, и даже стыдно.
Герцен, в отличие от
других представителей левого лагеря, не исповедывал оптимистической теории прогресса, наоборот, он
защищает пессимистическую философию истории, он не верит в разумность и благость исторического процесса, идущего к осуществлению верховного блага.
— Ал раит, — повторил за
другими и Дыма как-то радостно. — Теперь выходи, Матвей, на середину и, главное,
защищай лицо. Он будет бить по носу и в губы. Я знаю его манеру…
Переживая процесс этого отгадывания, одни мечутся из угла в угол, а
другие (в том числе Глумов и я) даже делаются участниками преступлений, в надежде, что общий уголовный кодекс
защитит их от притязаний кодекса уголовно-политического.
Вдруг один человек в Перми,
другой в Туле, третий в Москве, четвертый в Калуге объявляют, что они присягать не будут, и объясняют свой отказ все, не сговариваясь между собой, одним и тем же, тем, что по христианскому закону клятва запрещена, но что если бы клятва и не была запрещена, то они по духу христианского закона не могут обещаться совершать те дурные поступки, которые требуются от них в присяге, как-то: доносить на всех тех, которые будут нарушать интересы правительства,
защищать с оружием в руках свое правительство или нападать на врагов его.
Кроме того, оправдание насилия, употребленного над ближним для защиты
другого ближнего от худшего насилия, всегда неверно, потому что никогда при употреблении насилия против не совершившегося еще зла нельзя знать, какое зло будет больше — зло ли моего насилия, или того, от которого я хочу
защищать.